Неточные совпадения
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть
на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее
пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится
на полдороге в
кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
— Ну, ну, ну! — хрипел он, делая угрожающий жест локтем в грудь. —
Пошла отсюда, из барских комнат,
на кухню… знай свое бабье дело!
— У нас, в Обломовке, этак каждый праздник готовили, — говорил он двум поварам, которые приглашены были с графской
кухни, — бывало, пять пирожных подадут, а соусов что, так и не пересчитаешь! И целый день господа-то кушают, и
на другой день. А мы дней пять доедаем остатки. Только доели, смотришь, гости приехали — опять
пошло, а здесь раз в год!
Она требовала ответа о здоровье. Обломов, написав ответ, сам отдал его Никите и прямо из передней выпроводил его
на двор и провожал глазами до калитки, чтоб он не вздумал зайти
на кухню и повторить там «клевету» и чтоб Захар не
пошел провожать его
на улицу.
— Я уйду, я
на кухню пойду, — выговорила она. — Они рады будут. Они слышали, и их знают и помнят за границей.
Гостей принимает очень радушно и угощает
на славу, то есть благодаря одуряющим свойствам русской
кухни лишает их вплоть до самого вечера всякой возможности заняться чем-нибудь, кроме преферанса.
Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал
посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря
на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну;заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однакоговорил одначеи завел у себя в доме французскую
кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции.
Самгин
пошел домой, — хотелось есть до колик в желудке. В
кухне на столе горела дешевая, жестяная лампа, у стола сидел медник, против него — повар,
на полу у печи кто-то спал, в комнате Анфимьевны звучали сдержанно два или три голоса. Медник говорил быстрой скороговоркой, сердито, двигая руками по столу...
Так, с поднятыми руками, она и проплыла в
кухню. Самгин, испуганный ее шипением, оскорбленный тем, что она заговорила с ним
на ты, постоял минуту и
пошел за нею в
кухню. Она, особенно огромная в сумраке рассвета, сидела среди
кухни на стуле, упираясь в колени, и по бурому, тугому лицу ее текли маленькие слезы.
Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем
послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в
кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел
на табурете, весь бок был в крови, — казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
Дверцы шкапов
пошли хлопать, миски, тарелки звенеть;
на кухне затрещал огонь; женщины забегали взад и вперед.
Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро
пошел опять совсем
на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры, в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик, в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу
на кухню за супом и которой Смердяков пел тогда свои песни и играл
на гитаре.
— Приятно беседовать с таким человеком, особенно, когда, услышав, что Матрена вернулась, сбегаешь
на кухню, сказав, что
идешь в свою спальную за носовым платком, и увидишь, что вина куплено
на 12 р. 50 коп., — ведь только третью долю выпьем за обедом, — и кондитерский пирог в 1 р. 50 коп., — ну, это, можно сказать, брошенные деньги,
на пирог-то! но все же останется и пирог: можно будет кумам подать вместо варенья, все же не в убыток, а в сбереженье.
Она увидела, что
идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса, взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю, бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся
на шум Матрену, бросилась опять к шкапчику, бросилась в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику, побежала опять в комнату Верочки, долго оставалась там, потом
пошла по комнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал
на грязную лестницу, Матрена, подсматривая в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью, увидев, что Марья Алексевна поднимается, в
кухню не попала, а очутилась в спальной под кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирного востребования.
— Нисколько, будьте уверены; я знаю, что вы внимательно слушали, да и то знаю, что женщина, как бы ни была умна и о чем бы ни
шла речь, не может никогда стать выше
кухни — за что же я лично
на вас смел бы сердиться?
— Уйди, — приказала мне бабушка; я ушел в
кухню, подавленный, залез
на печь и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь
шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что сердится дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
Я придумал: подстерег, когда кабатчица спустилась в погреб, закрыл над нею творило, запер его, сплясал
на нем танец мести и, забросив ключ
на крышу, стремглав прибежал в
кухню, где стряпала бабушка. Она не сразу поняла мой восторг, а поняв, нашлепала меня, где подобает, вытащила
на двор и
послала на крышу за ключом. Удивленный ее отношением, я молча достал ключ и, убежав в угол двора, смотрел оттуда, как она освобождала пленную кабатчицу и как обе они, дружелюбно посмеиваясь,
идут по двору.
Идут опять
на кухню, все также в нижнем белье, все немывшиеся, в туфлях и босиком.
Хозяйка, скрывая улыбку, прятала деньги в карман; а я из ее просторной спальни
шел в свою узкую и темную комнату возле
кухни и садился за переписку, по пятнадцати копеек с листа, какого-то доклада об элеваторах, чтоб заработать денег
на плату той же хозяйке за свою комнату.
— Там… я зайца
на кухню занес… жарить будем или
пошлете кому-нибудь?
Рассказывали у нас
на кухне, что Иохим хотел сам «
идти в крепаки», лишь бы ему позволили жениться
на любимой девушке, а про Марью говорили, что она с каждым днем «марнiе и сохне» и, пожалуй, наложит
на себя руки.
На кухне вместо сказок о привидениях по вечерам повторяются рассказы о «золотых грамотах», о том, что мужики не хотят больше быть панскими, что Кармелюк вернулся из Сибири, вырежет всех панов по селам и
пойдет с мужиками
на город.
О медицинской помощи, о вызове доктора к заболевшему работнику тогда, конечно, никому не приходило в голову. Так Антось лежал и тихо стонал в своей норе несколько дней и ночей. Однажды старик сторож, пришедший проведать больного, не получил отклика. Старик сообщил об этом
на кухне, и Антося сразу стали бояться. Подняли капитана,
пошли к мельнице скопом. Антось лежал
на соломе и уже не стонал.
На бледном лице осел иней…
Стемнело наконец совсем; я стал перед образом и начал молиться, только скоро-скоро, я торопился; захватил узелок и
на цыпочках
пошел с скрипучей нашей лестницы, ужасно боясь, чтобы не услыхала меня из
кухни Агафья.
Барон(выходя из
кухни). Мне некогда убираться… я
на базар
иду с Квашней.
Наташа(указывая
на дверь в
кухню). Туда
иди, дедушка…
Одни говорили, что беды никакой не будет, что только выкупаются, что холодная вода выгонит хмель, что везде мелко, что только около
кухни в стари́це будет по горло, но что они мастера плавать; а другие утверждали, что, стоя
на берегу, хорошо растабарывать, что глубоких мест много, а в стари́це и с руками уйдешь; что одежа
на них намокла, что этак и трезвый не выплывет, а пьяные
пойдут как ключ ко дну.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда всё уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто
на улицу, определяя его
на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто
на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего,
идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или
кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда всё стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.
Над дверью деревянного подъезда опять была дощечка с надписью: «Следственный пристав»; в нижний этаж вело особое крылечко, устроенное посредине задней части фасада. Налево был низенький флигелек в три окна, но с двумя крыльцами. По ушатам, стоявшим
на этих крыльцах, можно было догадаться, что это
кухни. Далее
шел длинный дровяной сарайчик, примкнутый к соседскому забору, и собачья конура с круглым лазом.
Ромашов вышел
на крыльцо. Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее. Подпоручик ощупью
шел вдоль плетня, держась за него руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку. В это время дверь, ведущая в
кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив
на мгновение в темноту большую полосу туманного желтого света. Кто-то зашлепал по грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана...
Навстречу ей из кабинета показался Петр Елисеич: он
шел в
кухню объясниться с солдатом и посмотрел
на Нюрочку очень сурово, так что она устыдилась своего любопытства и убежала к себе в комнату.
По глазам вижу, что ничего не понял. Одним словом, через двадцать минут придем. Первое — шампанское поставить в ледник и водку тож, а красное наоборот, в теплое место в
кухню. Второе… Одним словом, дорогой мажордом желтой расы, поручаю тебе квартиру и ответственность возлагаю
на тебя. Граф! Алле ву зан [AIlez-vous en.-Пошли вон (фр.).]. Во-раки!.. (Выходит с Обольяниновым.)
Слава тебе господи! Брось ножик, черт окаянный!
На каторгу тебя заберут! Позвонили, дурак! Беги в
кухню!
И бегут осчастливленные докторским разрешением"знатные иностранцы"обменивать вещества. Сначала обменивают около курзала, надеясь обмануть время и принюхиваясь к запаху жженого цикория, который так и валит из всех
кухонь. Но потом, видя, что время все-таки продолжает
идти черепашьим шагом (требуется, по малой мере, час
на обмен веществ), уходит в подгородние ресторанчики, за полчаса или за сорок минут ходьбы от кургауза.
— А какие мои дела? Встала,
на кухню сбегала, с теткой Анисьей побранилась; потом
на конюшню
пошла — нельзя: Ваньку-косача наказывают…
Возвратясь домой, она собрала все книжки и, прижав их к груди, долго ходила по дому, заглядывая в печь, под печку, даже в кадку с водой. Ей казалось, что Павел сейчас же бросит работу и придет домой, а он не
шел. Наконец, усталая, она села в
кухне на лавку, подложив под себя книги, и так, боясь встать, просидела до поры, пока не пришли с фабрики Павел и хохол.
Они медленно
пошли плечо к плечу в
кухню и, не глядя друг
на друга, перекидывались краткими словами.
Она вскочила
на ноги, бросилась в
кухню, накинула
на плечи кофту, закутала ребенка в шаль и молча, без криков и жалоб, босая, в одной рубашке и кофте сверх нее,
пошла по улице. Был май, ночь была свежа, пыль улицы холодно приставала к ногам, набиваясь между пальцами. Ребенок плакал, бился. Она раскрыла грудь, прижала сына к телу и, гонимая страхом,
шла по улице,
шла, тихонько баюкая...
Обед имел быть устроен в парадной половине господского дома, в которой останавливался Евгений Константиныч.
Кухня набоба оставалась еще в Кукарском заводе, и поэтому обед предполагался
на славу. Тетюев несколько раз съездил к Нине Леонтьевне с повинной, но она сделала вид, что не только не огорчена его поведением, но вполне его одобряет, потому что интересы русской горной промышленности должны стоять выше всяких личных счетов.
На место Максима взяли с берега вятского солдатика, костлявого, с маленькой головкой и рыжими глазами. Помощник повара тотчас
послал его резать кур: солдатик зарезал пару, а остальных распустил по палубе; пассажиры начали ловить их, — три курицы перелетели за борт. Тогда солдатик сел
на дрова около
кухни и горько заплакал.
— Дворник прибегал
на кухню, сказал. К мировому жалиться
идти грозился. Имена и фамилии записал швейцара и двух господ, которые видели, как он по лестнице ступени считал. Умора-с.
И, круто повернувшись, я
пошел в переднюю, оделся и быстро вышел. Проходя через сад в людскую
кухню, где я хотел приказать запрячь мне лошадь, я был остановлен встречей… Навстречу мне с маленькой чашечкой кофе
шла Надя Калинина. Она тоже была
на свадьбе Урбенина, но какой-то неясный страх заставлял меня избегать с ней разговора, и за весь день я ни разу не подошел к ней и не сказал с нею ни одного слова…
Уже смеркалось, как он вернулся. По его истомленному виду, по неверной походке, по запыленной одежде его можно было предполагать, что он успел обежать пол-Москвы. Он остановился против барских окон, окинул взором крыльцо,
на котором столпилось человек семь дворовых, отвернулся и промычал еще раз: «Муму!» Муму не отозвалась. Он
пошел прочь. Все посмотрели ему вслед, но никто не улыбнулся, не сказал слова… а любопытный форейтор Антипка рассказывал
на другое утро в
кухне, что немой-де всю ночь охал.
День был холодный, и оборванцы не
пошли на базар. Пили дома, пили до дикости. Дым коромыслом стоял: гармоника, пляска, песни, драка… Внизу в
кухне заядлые игроки дулись в «фальку и бардадыма», гремя медяками. Иваныч, совершенно больной, лежал
на своем месте. Он и жалованье не ходил получать и не ел ничего дня четыре. Живой скелет лежал.
Некоторые прямо из
кухни, не умываясь,
шли в кубочную,
на другой конец двора. Я
пошел за Иваном.
На дворе было темно, метель слепила глаза и жгла еще не проснувшееся горячее тело.
И он опять наклонился над чертежами и выкладками, махая Анне левой рукой, чтобы она уходила. Анна
пошла в
кухню, думая о том, что все-таки не все здесь похоже
на наше и что она никогда еще не видела такого странного господина, который бы так торжественно произносил такие непонятные слова.
Матвей
пошёл в
кухню — там Власьевна, промывая водой большие царапины
на плече и левой груди Палаги, говорила...
…Он простоял у окна вплоть до времени, когда все в доме встали, спешно умылся, оделся,
пошёл в
кухню, отворил дверь и встал
на пороге. Сидя за столом, Маркуша держал Борю меж колен, говоря ему...
Марунич отправился
на кухню и занялся своим делом, а Вихров, собрав всех свободных людей,
пошел искать собак.
Вот и сестры, и Коковкина с ними. Людмила радостно побежала через
кухню, через огород в калитку, переулочком, чтобы не попасться Коковкиной
на глаза. Она весело улыбалась, быстро
шла к дому Коковкиной и шаловливо помахивала белою сумочкою и белым зонтиком. Теплый осенний день радовал ее, и казалось, что она несет с собою и распространяет вокруг себя свойственный ей дух веселости.